Член Культа Ортодоксальных Каподастристов (korieversson) wrote,
Член Культа Ортодоксальных Каподастристов
korieversson

Посвящается несуществующему городу

Дор-Надир

Дор-Надир  - я всегда считал его одним из самых красивых городов на этой земле. Тонкая грань между нищетой и роскошью, публичные казни и уникальнейшие библиотеки, маленький чахоточный мальчик на троне, и его гарем: трижды тридцать три жены и неисчислимое количество наложниц. Озеро с одной стороны, болотистое и пахучее, как давно немытая женская промежность; а с другой стороны – соленый язык моря. Вы спросите, откуда у меня такие пошлые ассоциации? Ха. Это, милые мои, Дор-Надир, он именно такой. В этом городе четыре храма. Первый – Бога Гкота, его статуи поражают впечатлительных приезжих размерами эрегированного фаллоса; в Храме Девы Без Невинности курят опиум молодые женщины, считающие замужество грехом, а непрекращающееся удовольствие тела – священным долгом. В центре Дор-Надира стоит Храм Матери с ее ненасытной утробой, Четвертый Бог безлик, он олицетворяет темное начало каждого человека. Своих жен тамошние жители прячут под чадрой… И в то же время в Дор-Надире двадцать четыре действующих борделя. И еще четыре, в случае нехватки персонала в остальных, в жаркие месяцы дахана, когда приходят караваны с востока, и в порт возвращаются из болтаний по морю бравые капитаны, открывают свои двери. Эти четыре – сезонные. Запасные. Если тех двадцати четырех не хватит.

И все же он красив, этот кусочек моего сердца… Как больная влюбленная женщина, как глотающая густой воздух рыба, выброшенная на берег. Очарование смерти и гниения, живые люди – редкие жемчужины в этой помойке, лица… Лица, полные огня, размягченные лица и твердокаменные, жалкие и благородные… И заунывные мелодии… Я до сих пор вздрагиваю, когда слышу музыку этих гортанных берегов – «Дор-Надир».

Полоса прибоя, вцепившаяся в отбросы пенными зубами, алые отсветы огней Молельных башен на низко плывущих облаках… Вечера, розовые, как мочки ушей юных дев. Надрывность базара: в крике, запахах, во всем.  Дервиши, огнеглотатели, змеезаклинатели, горящие угли, с босыми ступнями на них – базар! Звон и шепот, и закрытое чадрой лицо женщины, пронесшей мимо тебя с достоинством – свой мускус, свое тело, свое искушение. Ветер, вылизывающий проулки шершавым языком, оставляя аромат водорослей и некое, словно бы фосфорическое, мерцание… волшебство, погружающее город под воду на время ночи.

Стоны океана у причалов, стрекот цикад и звон цимбал, и там же, у покачивающихся на волнах дегтярных суденышек –  продажная, но честная в отношении цены любовь.

Слава и спесь этого любимого мною города никогда не достигнут своего предела. Я буду помнить его всегда. Он сжимает мне сердце только лишь звучанием волн у крутых боков своих, и тремя слогами имени своего.

Я всегда вздрагиваю, когда слышу музыку этих гортанных берегов – Дор-Надир.

 

Этот город знает, что завтра – не существует. Только сегодня. И каждый день проживает как последний. Вечером я спустился по улочке вниз, к причалам. Они рисуют лица своих умерших на стенах домов – верят, что духи родных уберегут их от зла. За первым же поворотом я увидел полустертый лик ребенка на белой глине стены – каково тебе стоять на посту, маленький страж? Уже не холодно и не страшно, но, думаю, тоскливо и одиноко.

На молельной башне сонно заворковали голуби, они пускают их каждое утро, белых и черных. И поют солнцу.

Запахло рыбой – сильнее, чем обычно, и раскрашенные камни мостовой подернулись легкой пленкой влаги.  На Лестнице Восьми Убийц можно переломать все ноги, если идти быстро, поэтому я замедлил шаг. Глубоко вздохнул.  Двумя кварталами ниже – и я выйду на набережную, неподалеку от того места, где она пырнула меня ножом – как замысловато переплетаются иногда людские судьбы.

У причалов, с краю – большая скала, к которой приковывают осужденных. Воров, грабителей, совратителей чужих жен, обманщиков-торговцев и мздоимцев – повыше, так, чтобы прилив напоил их соленой водой, и лишь напомнил о близкой смерти; богохульников, убийц и казнокрадов – гораздо ниже, и море долго колышет их раздувшиеся трупы, чайки клюют их, а сами они жалостливо смотрят из глубины белесыми глазами. Сегодня на скале не было трупов, или в сумерках я их не заметил; а живых, хоть и испуганных до полусмерти было двое. Прилив иногда поднимается выше, чем обычно, и, случись такое, никто не станет их спасать – все в воле Богов, люди не проявляют милосердие там, где на преступника заявили свои права Боги.

Их было двое – молодых, с ужасом в глазах. Только один из них сдался, а второй пытался шутить с матросами, проходившими мимо, и заигрывать с проститутками. Когда я подошел, он тряхнул мокрой головой и, сплюнув в волну, весело сказал:

- Луна ясно освещает твой путь, горбун?

Я улыбнулся и присел на камень. Приговоренный преступник – чем не собеседник нынче ночью? Я, бывало, говаривал с городскими сумасшедшими, и суждения их были разумнее, чем мне хотелось. Было время, я и сам таким был, и могу сказать, что тогда, когда внутри меня безумие хохотало и плясало, а рот сам растягивался в усмешке – пожалуй, звезды были ближе, да замыслы Судьбы яснее, и все, никакой разницы. Разве что страха не было. Совсем.

- И тебя приветствую, незнакомец из моря. Что натворил?

- Глянул на чужую жену, а, может, не глянул, а даже пощупал в запретном месте, - по его тону я понял, что он улыбается, может даже, подмигивает, - только теперь ничего не докажешь, так ведь?

- Красивая? – спросил я.

- Как небо, незнакомец. Глаза, как у лани, кожа белее лилий, поклясться могу, что полуденное солнце никогда не касалось ее, только рассветное.

- Да ты поэт…

- К счастью и к несчастью. Мое умение сплетать слова позволило мне коснуться чужой жены, но оно же привело меня сюда.

Я подумал о моей девочке. Хилли… Сладкая моя. Милая моя. Страстная моя. Темная душа моя. Ты выросла ровно настолько, чтобы забыть меня, и забыла ровно настолько, чтобы попытаться проткнуть мне сердце старым ножом, которым чистили рыбу торговки на набережной.

- Пить хочешь? – спросил я, вглядываясь в белую пену, кружевами собирающуюся у основания скалы. Самого парня не было видно. Но голос его я слышал отчетливо. Могло показаться, что это морской демон говорит со мной, глумясь и прячась за волной.

- Пить? Когда тут столько замечательной соленой воды? – он хохотнул. – Ты, верно, шутишь.

- Я принесу тебе пресной, если ты сделаешь для меня кое-что.

Он засмеялся, и в смехе его я услышал хруст песка на зубах.

- Всем, чем смогу…

- Сочини песню, поэт.

Он замолчал. Какое-то время я слышал лишь удары прибоя о камни, скрип снастей неподалеку и голоса матросов в таверне, тянущих заунывные куплеты.

- Как ее зовут?

- Хилли.

Опять молчание.

- Хорошо, я сделаю это. Но сначала – воду.

Послышалось звяканье цепей и второй голос, хриплый от ужаса, прерывающийся, захлебывающийся:

- Ноги, мои ноги, рыбы съели мои ноги… Ке-дар, Ке-дар… Он не узнает меня!

- Еще одна просьба, горбун! – крикнул поэт. – Не знаю, как ты это сделаешь, но убей этого несчастного рядом со мной. Он сошел с ума несколько часов назад. Я предупреждал его не пить морскую воду, но он не послушал меня.

- Ты знал его?

- Нет, но мы провели здесь немало времени, и он не сразу обезумел. Его зовут Ташэ, он мелкий купец. Все повторял, что это несправедливо… Ты сделаешь это? Пожалей беднягу.

 - Я скоро приду.

Я поднялся с камня и пошел вдоль кораблей, к таверне «Морская звезда», откуда слышался нестройный хор матросов. Погрузился в дым и шум всего на минуту, купил у хозяина кувшин холодной колодезной воды и опять нырнул в тишину и шелест ночи.

- Эй, поэт, живой еще?

- Да.  А Ташэ умер, кажется. Тебе не придется самому…

Я знал, что Ташэ мертв, еще когда отходил за водой. Кому, как не мне это знать. После того случая с обугленными грабителями я научился  убивать тихо и на расстоянии: второй курс Академии Магии Дор-Надира, стихия Воздуха.  Я могу вызвать ветер и извлечь воздух из легких человека, находящегося не более, чем в пятнадцати ярдах от меня.

- Это хорошо, что не придется, - тем не менее сказал я, прижимая кувшин к груди и ставя ногу на скользкий камень. Подобраться в темноте на мокрой скале к прикованному там, внизу, поэту было бы чистым самоубийством, если бы не пресловутые умения.

Чернота ночи сгустилась, прижимая меня к скале. А, может, я сам, по своей воле обнимал ее, как любовницу – страшась гулкого плеска внизу, что мог меня проглотить так же легко и безмятежно, как он омывал трупы преступников.  Я видел только камень перед собой, и цеплялся пальцами за него, вися над морем. И не верил в звезды над головой, хотя они и освещали для меня путь. Еще шаг… еще. Вот и уступ, который я заметил еще в слабом розовом свете заходящего солнца.

Я опустил вниз кувшин, и он обо что-то мягко ткнулся.

- Осторожно, горбун, ты пробьешь мне череп.

- Прости.  – Еще ниже.  – Пей.

Возвращаясь обратно, я уронил кувшин. Осколки ушли в воду беззвучно.

- Надеюсь, у тебя хорошая память, горбун. И надеюсь, что прилив сегодня будет не слишком высок, и я успею сложить для тебя песню.

Я слушал и запоминал, слова его лились вместе с рокотом волн, с шероховатым шелестом песка, с запахом водорослей  и смолы, пропитавшей доски причалов. Я запоминал не умом, а сердцем, впитывая кожей соленые брызги и рифмы. Эта песня была – как город, как океан, как рассвет, расцветающий на горизонте. Солнце плакало алыми каплями, стекавшими дорожкой по волнам к уступу, где был прикован поэт, кричавший свои строки в небо. Ведь на самом деле он сочинял их не для меня, для неба – я лишь подхватывал их на лету, торопясь, стараясь не упустить ни единого слова.

Он охрип и замолчал. Именно в такой последовательности. Последние строчки он уже шептал – но за ночь я пропитался и морем, и его поэзией, поэтому угадал их. Когда он смолк, тяжело дыша, я понял, что пора уходить. Только один вопрос…

- Как зовут тебя, поэт?

- Джали. Кейран Аль Джали…

 

Я вернулся в Академию вовремя, ворота с осьминогом на них были гостеприимно распахнуты. Оглянулся на город… Дор-Надир… Он поглотил вчерашний день и сейчас, с восходом солнца, в муках рождал следующий, чтобы снова прожить его – как последний.

Я знал, что сегодня вечером, если он доживет до вечера, поэта снимут со скалы и отпустят восвояси.

И еще я знал, что сегодня вечером сбегу из Академии туда, к заброшенному особняку, в котором спит моя девочка. Сладко спит в своем хрустальном сосуде, в магической жидкости, дожидаясь, пока смертельная болезнь отступит. Я приду и буду читать ей по памяти песню, написанную стойким Аль Джали, веселым Аль Джали, ветреным Аль Джали. И так будет сегодня. И завтра. И послезавтра. И каждый день, который этот город проживает как последний.


 

Что-то, что еще может стать отрывком из романа "Король-бродяга"

 

Subscribe

  • Ржу:)

    Кто вы из литературных злодеев? Результат ВЫ - ГАННИБАЛ ЛЕКТЕР Вы в курсе, что кокот подают горячим, гаспачо и месть — холодными, а…

  • То что надо! :)))

    Возьми свой талисман, пусть он хранится в твоем журнале на Счастье, Любовь и Удачу!

  • Мое послание снеговиков

    Получить послание Странствий? Странствий? В такую холодину? :) Ну ок. Перемены гуд. А странствия пжлст на начало лета мне. :) А озорное…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments